143-й театральный сезон

Версия сайта
для слабовидящих

  О театре Репертуар Афиша Как купить Артисты Новости Контакты Учредители и партнеры Попечительский совет

Пресса

Рассказать вконтакте Рассказать в facebook Рассказать в ЖЖ Рассказать в одноклассниках Твитнуть

Константин Вощиков: «Поэзия в театре остается падчерицей»
02 июля 2010 г.

В Красноярске заслуженного артиста России Константина Вощикова знают не только как драматического актера и театрального педагога, но и как мастера художественного слова — профессия по нынешним временам редкая и, как с горечью заметил артист в интервью «ВК», незаслуженно забытая. Но сдаваться он не собирается — вот только бы здоровье позволило. 1 мая Константину Вощикову исполнилось 75 лет.

Второе призвание

Можно ли возродить в России чтецкое искусство, Константин Алексеевич?

Я считаю, что это необходимо. Вспомните — было ли прежде хоть одно правительственное мероприятие, где бы не звучало художественное слово, где бы Пушкин, Лермонтов или Некрасов не звучал! А сейчас вы их не услышите ни на одном концерте, это искусство забили, заклевали, затоптали... Все заполонила эстрада, причем самого низкого качества. А в регионах, как водится, все повторяют за Москвой, и в наше время просто невозможно представить, чтобы какой-то мастер слова приехал сюда на гастроли с сольной программой. Чтецов осталось — раз-два и обчелся: Филиппенко читает да изредка Лановой, еще кое-кто, по пальцам можно пересчитать... Очень жаль — это огромная потеря для театрального искусства и искусства вообще. Поэтому, если к осени здоровье не подведет, обязательно вернусь в филармонию, в свой литературный театр. И к преподаванию — хочу вести мастерство актера и возьму маленькую группу студентов по художественному слову.

Чем вас самого увлекло это искусство?

Давно им заинтересовался, еще в студенчестве. Мой педагог Смоленский в Щукинском театральном училище сказал мне после прослушивания: «Знаете, как в азбуке Морзе: человек работает за тысячи километров, но его можно узнать по его ключу, индивидуальному почерку. Вот и у вас есть такой почерк, чтецкий. Вам обязательно нужно читать». Я запомнил его слова. И потом, уже работая в театре, стал лауреатом нескольких чтецких конкурсов, в том числе и всероссийских, — второе призвание обозначилось четко. Тогда-то я и решил, что мне нужно переменить стезю, и ушел из театра в филармонию, проработал там двадцать лет.

Разве нельзя было совмещать чтецкое искусство с работой в театре?

Вы знаете, это такое дело, что захватывает полностью. Если бы не перемены в обществе в 90-е годы, когда художественное слово вдруг стало никому не нужно, я, может быть, и вообще не вернулся бы в театр. А сейчас, как мне кажется, появилась надежда на возрождение чтецкого искусства. И если будут силы, сам хочу по мере своих возможностей поучаствовать в этом благородном деле? Думаете, надежда есть? Не слишком ли оптимистично?

Надежда вообще-то есть всегда. (Улыбается.) Не думаю, что я голословен. Пару месяцев назад я читал в Красноярской академии музыки и театра программу ко Дню Победы. Полтора часа держал зал — и чувствовал, что он дышал, очень внимательно меня воспринимал. Так что в нашем обществе, считаю, потребность в этом искусстве не умерла.

Чадит, да не вымирает

А в поэзии потребность жива?

Как писал Евтушенко, «поэзия чадит, да вот не вымирает. Поэзия чудит, когда нас выбирает». Я уж было думал, что на Рубцове все закончилось. Слава богу, нет — появился талантливый уральский поэт Борис Рыжий, появились другие ребята, молодые, зубастые. Если в обществе есть интерес к поэзии, это говорит о его росте — значит, люди не утратили способность думать. Я никогда не забуду концерты в Политехническом музее, у меня там, можно сказать, была «постоянная прописка». Нам читала стихи вся плеяда выдающихся поэтов-шестидесятников — Евтушенко, Вознесенский, Ахмадуллина, Высоцкий, Рождественский... Слушатели выходили с тех вечеров просветленными. Счастливое было время, счастливое и романтичное...

Сейчас романтики в обществе поубавилось?

Поубавилось, но окончательно она уйти не может. Тот же Рыжий — романтик конца, смерти, романтик грани — но романтик. Жаль только, что такие, как он, долго не живут... Он ушел из жизни в 28 лет — лермонтовский возраст. Чисто по-человечески очень мало прожил. Но как поэт за столь недолгий срок успел состояться. Я его с упоением читаю.

Как относитесь к песням Сергея Никитина на стихи Бориса Рыжего?

Рыжий труден в любом преломлении. Но к песням Никитина я отношусь хорошо — как ко всему, что хоть как-то двигает поэзию. Хотя сам я Рыжего со сцены читать не взялся бы — это очень больно. Мы с одним моим студентом (он сейчас учится в Школе-студии МХАТ) попробовали сделать цикл по Рыжему. Так вот, он не мог читать — его трясло.

В России поэты всегда были рупором поколения. Но сейчас в нашем обществе нет былой протестности, и некому ее поднять. Потому что, к сожалению, нет горлана-главаря — такого, как Маяковский или Высоцкий. Но, думаю, когда-нибудь он непременно появится. Просто, видимо, еще не время.

А почему в современном театре так мало работают с поэтическими текстами?

А когда с ними работали много? Хорошо еще, что Шекспира ставят. Поэзия в театре всегда была мало востребована и по-прежнему остается в нем падчерицей. Хотя совершенно напрасно, это большой драматургический пласт — вот бы его выявить и показать! Но актеры, как мне кажется, не очень готовы к этой форме, не все умеют читать поэзию. О чем говорить, если даже в литературном театре мне долго приходилось с этим биться?.. Но кое-что поставили. Помню, у нас была программа на стихи Рождественского, Новеллы Матвеевой. Сам я в своих сольных концертах многих поэтов читал.

К кому особенно привязаны?

Я всегда читал только любимых авторов. Когда-то у меня были большие программы по Лермонтову, Гумилеву. Сейчас больше читаю Пушкина — он точнее других про нас все сказал. Еще очень люблю Маяковского и вот Рыжего.

И прозы много читал. Помню, как на одном из концертов мы познакомились с Астафьевым — я читал отрывки из его «Царь-рыбы» и «Затесей». Как оказалось, он откуда-то знал моего отца. Подписал мне книгу на память, она у меня до сих пор хранится. А еще я из прозы люблю «Бравого солдата Швейка» Гашека. Жаль, что не довелось сыграть этого героя в театре.

Лучшее лекарство

Пять лет назад на свой бенефис вы выбрали роль Нарокова в «Талантах и поклонниках». Почему?

Мне очень нравится этот герой. Он человек театра, который все видит через призму театрального искусства. Я вообще люблю Островского. Еще в дипломном спектакле «Не в свои сани не садись» играл Русакова. Но Нароков — особенная роль. Теплая, душевная и по-настоящему театральная. Спасибо режиссеру Олегу Алексеевичу Рыбкину, который мне ее доверил. Жаль, что спектакль так быстро сошел с репертуара. Кстати, поначалу я заявлял на бенефис другую роль.

Какую?

Хотел сыграть Сократа в пьесе болгарского драматурга Цанева «Последняя ночь Сократа». Тогда ее не утвердили — о чем я, впрочем, не жалею. Но если моя жизнь в театре еще продлится, надеюсь вернуться к этой идее.

А почему вы отказались от работы в спектакле «Похороните меня за плинтусом»? Ведь очень долго репетировали, до премьеры оставалось совсем немного времени?

Я заболел накануне премьеры и после болезни решил не возвращаться в этот спектакль. Не получилось — значит, не получилось, и не стоит сожалеть. Ну а как дальше будет — посмотрим. Черная полоса в моей жизни затянулась, пора бы уж ей и закончиться, как вы считаете? (Улыбается.) Я настроен вернуться к работе. Сцена лечит, на ней невольно забываешь обо всех болезнях, она самое сильное лекарство. В последний раз я это особенно отчетливо ощутил на своем военном концерте в академии.

Вы упомянули, как внимательно слушали ту программу ваши студенты. Даже удивительно, учитывая, что для современной молодежи Отечественная война 1812 года и Великая Отечественная — по большому счету одно и то же...

Возможно, театральные студенты — специфическая публика. Им действительно было интересно, и на занятиях они меня потом засыпали вопросами. Но, я думаю, и многим другим молодым людям эта тема небезразлична. Главное — как ее подать. Печально, что в театре к военной теме обращаются все реже. Совершенно не ставят пьесы, которые раньше пользовались большим спросом — и, уверен, многие из них и сейчас публика принимала бы с большим интересом. Например, «Русские люди» Симонова — нигде не идут, даже к юбилею Победы ни один театр не выпустил. Но все-таки, хоть я и не пророк, думаю, к военной теме еще все вернутся, причем широко — она неиссякаемая, огромная часть нашей жизни, которую так просто не вычеркнешь.

Свое военное детство помните?

Еще бы! Я жил тогда на улице Ленина. Помню, как в День Победы вышел на улицу — люди вокруг плакали, обнимались, пели. Какой-то мужик подошел: «Где отец?» «Не пришел с фронта», — говорю. Он меня поднял: «Держись, парень» — поставил и пошел.

В Красноярске в те годы было непросто. В магазинах штабелями стояли банки крабов — мы и не знали, что это деликатес... И больше ничего не было. Я полжизни провел в очередях. Некоторые продукты с тех пор возненавидел. Например, манную кашу — видеть не могу эту гадость! В детском саду нам ее почему-то поливали томатным соком, на всю жизнь запомнил.

Свободная школа

А когда вы заинтересовались театром?

Довольно рано, классе в шестом. Мой первый учитель Виктор Борисович Мерецкий, актер театра им. Пушкина, привел меня в театральную студию Дворца пионеров. Помню, как он смеялся, когда я читал ему монолог Чацкого... Но я никогда не сомневался, что буду актером. И добился этого, несмотря на мамины протесты — она была категорически против, не видела меня в актерской профессии. Может, потому, что сама не была театралкой. Очень хотела, чтобы я стал либо военным, как отец, либо парикмахером. (Смеется.)

Парикмахером?!

Ну да, это же всегда гарантированный заработок. Сама она была работником торговли. Но когда я все-таки поступил в театральное училище, больше не возражала против моего выбора.

Вы поступили сразу во все театральные вузы Москвы. Почему все-таки выбрали именно Щукинское училище?

Во-первых, потому что Мерецкий был щукинец, он меня настроил на вахтанговскую школу. И потом народ, поступавший туда, был интереснее, чем в других вузах. А я человек компанейский, и компания абитуриентов в «Щуке» как-то сразу пришлась мне по душе. Конкурс был огромный. На наш курс набрали 21 человека, а окончили его 14. С некоторыми однокурсниками до сих пор поддерживаю отношения. С Васей Лановым подружились с первого же дня, как-то совпали. По окончании учебы меня тоже оставляли работать в Москве — в театре им. Пушкина и в МТЮЗе.

Но вы выбрали другой театр, и тоже им. Пушкина?

Да, в Красноярске. В то время здесь работал очень хороший режиссер Александр Леонидович Дунаев — он меня и позвал. Я начинал у него с ролей лирических героев, переиграл всех мальчиков в пьесах Розова. Жаль, что Дунаев вскоре уехал, потом он был главным режиссером Театра на Малой Бронной в Москве.

Что вам дала вахтанговская школа?

Прежде всего свободу, внутреннюю творческую раскрепощенность. Помню статью одной, извините, дуры в «Комсомольской правде», которая описала свои впечатления от посещения двух театральных вузов — Щепкинского и нашего. Мол, входишь в «Щепку» — и сразу берет в плен благоговейная тишина, люди ходят на цыпочках. Группа студентов тихонько разговаривает с маститым профессором, все одеты скромно, никто не курит. А в «Щуке» сразу попадаешь в другой мир. В коридорах гомон, несколько ярко одетых молодых людей о чем-то громко, почти на равных, спорят с человеком, который оказывается их педагогом, — здесь царит другая атмосфера. И в финале вывод: вот, дескать, было бы здорово соединить «коня и трепетную лань», особенности того и другого вуза.

Странное заключение.

Я тогда посмеялся — это же совершенно разные миры! Но в чем-то та журналистка была права — у нас действительно были свободные взаимоотношения с педагогами, причем без фамильярности. И ту манеру и способность общаться, тот дух, которые нам там привили, мы потом через сцену передавали в зрительный зал.

Влекут горящие глаза

Вы сами довольно рано начали преподавать. Что вас привело в 22 года на эту стезю?

Наш артист Николай Захарович Прозоров из театра им. Пушкина поспособствовал — предложил мне поработать в педучилище, там нужен был педагог по выразительному слову. Я попробовал — у меня было 6-8 групп, одни девчонки. После службы в армии вернулся к преподаванию, но уже на театральном факультете в училище искусств — двадцать лет там отработал, пока не перешел в академию. А зацепило на этом поприще, наверное, то, что мне везло на студентов — на любом курсе попадались интересные ребята, которые чувствовали вкус к слову, у них глаза горели.

Многим вашим выпускникам самим уже за 50-60...

Да, время летит... Не успел оглянуться, как совсем недавно стукнуло 60 Васе Решетникову. А все такой же шебутной, он неисправим. К нам в училище Василия привела его подруга, наша студентка. Он учился на авиадиспетчера. А я его украл.

Вот как?

Да, как увидел его — сразу понял, что передо мной романтический герой, очень редкое амплуа: Д’Артаньян, маркиз Поза и прочие. Сразу на него глаз положил, он был парень видный. Пришел к его начальнику, генералу ВВФ, достаю три рубля: «Отдайте мне Решетникова!» Он меня сначала послал. Пришел еще раз. И еще. В конце концов он позвал меня в кабинет, налил коньяку: «Что, годится наш Василий в актеры?» — «Годится!» И генерал сдался. (Улыбается.) Я и Галю Саламатову тоже украл.

Похоже, Константин Алексеевич, к похищениям талантов вам не привыкать!

Галю было грешно не украсть. Она училась у нас на отделении музкомедии, но сразу было понятно, что девочка создана для драмы — одаренная, великолепно училась. А какой у нее был замечательный диплом! Она сыграла Юлию Тугину в «Последней жертве» Островского. И когда я ее увидел, просто пошел в учебную часть и забрал ее документы к себе. (Смеется.) Руководство училища не возражало, а сама она тем более была не против перевода на драму.

Чем обычно руководствуетесь, когда набираете курс?

Знаете, как раньше набирали актеров? По принципу «Горя от ума»: хорошо, если на курсе набирается вся компания — Чацкий, Фамусов, Софья, Хлестова, Молчалин и т. д. Сам я в свое время на курсе был Фамусовым. Если кого-то не хватает — уже дыра. И потом мне очень важны те самые горящие глаза. Я привык подбирать студентов по тому, как они читают. Не по тому, как они двигаются, танцуют или поют, — хотя это тоже важно. Но именно в чтении они проявляются больше всего. Меня как педагога всегда привлекала и привлекает в студентах речь.

А чем объяснить, что после окончания учебы у многих молодых актеров проблемы с речью, они не умеют говорить со сцены?

К сожалению, это общее падение речевой культуры в театре. Потому что школа дает основы, а дальше, извините, нужно работать самому — над голосом, речью, пластикой. Когда я еще только начинал, представить себе не мог, чтобы пойти в театр, не сделав утром речевой комплекс. Он занимает немного времени, всего минут десять, но это зарядка на целый день. А сейчас многие актеры ленятся, и отсюда зрительская неудовлетворенность — публика их не слышит. И речь, и голос нужно тренировать — все время, постоянно, вне зависимости от возраста.

Как вы относитесь к заявлениям, что амплуа в театре — понятие устаревшее и отжившее себя?

Все это глупости. Правильно, конечно, что артисты должны стремиться раскрывать себя в разном. Но возьмите то же «Горе от ума»: кому вы дадите роль Чацкого, чтобы все в него влюблялись — публика, Софья? Обязательно нужен герой с определенными данными, кого попало не поставишь — только человека, способного играть героев. Так что хотя амплуа и видоизменяется, но все равно оно остается основой. Герой должен быть героем — он должен в себя влюблять, быть обаятельным, сильным и т. п. И героев и героинь в театре всегда не хватает — причем разных: лирических, драматических, в меньшей степени социальных. И поэтому если у абитуриентов есть такие данные, их, как правило, возьмут, даже если у них проблемы с чем-то другим. Хотя хорошие характерные актеры — тоже редкость и дорогого стоит.

Студенты сильно изменились по сравнению с прошлыми десятилетиями?

Очень сильно. Прежним не нужно было говорить, кто такие Станиславский, Мейерхольд или Вахтангов. А нынешняя поросль эти имена не знает — все приходится объяснять, тыкать носом, в культурном образовании у сегодняшних абитуриентов большие пробелы. Но зато они гораздо свободнее, веселее, более податливы на какие-то творческие пробы, эксперименты. И вообще меня очень вдохновляет, что, несмотря ни на что, молодежь идет учиться театральному искусству. Каким бы прагматичным ни становилось общество, у новых поколений тягу к творчеству не истребить.

Досье «ВК»

Константин Алексеевич Вощиков

Родился 1 мая 1935 года в г. Красноярске в семье военнослужащего. Окончил театральное училище им. Б. Щукина (1957), Высшие режиссерские курсы этого же училища у Евгения Симонова. Заслуженный артист России и Тувы. Актер Красноярского драмтеатра им. Пушкина, сыграл в театре более 60 ролей. Мастер художественного слова, лауреат всероссийских конкурсов чтецов (1959, 1970 гг.). Режиссер филармонических программ и спектаклей литературного театра, который сам и организовал. В его репертуаре порядка тридцати сольных чтецких программ. Профессор Красноярской академии музыки и театра. Среди его учеников — больше двадцати народных и заслуженных артистов России, многие из них работают в Красноярском театре им. Пушкина — Валерий Дьяконов, Василий Решетников, Галина Саламатова, Тамара Семичева, Людмила и Эдуард Михненковы, Сергей Селеменев и др.

Елена Коновалова, Вечерний Красноярск

Назад к списку статей

О театре

История
Люди театра
Фотогалерея
Документы
Вакансии
Клуб друзей Театра им. А.С. Пушкина
Дополнительные услуги

Репертуар

Большая сцена
Камерная сцена
Премьеры
Для детей

Афиша

Площадки

Как купить

Где купить билет
Бронирование
Покупка online
Безопасность платежей
Договор оферты

Артисты

Новости

Пресса

Контакты

Учредители и партнеры

Попечительский совет

© Красноярский драматический театр имени А. С. Пушкина, 2003-2017 г.