143-й театральный сезон

Версия сайта
для слабовидящих

  О театре Репертуар Афиша Как купить Артисты Новости Контакты Учредители и партнеры Попечительский совет

Пресса

Рассказать вконтакте Рассказать в facebook Рассказать в ЖЖ Рассказать в одноклассниках Твитнуть

Герои невидимого фронта
03 апреля 2018 г.

Обычно зрители знают режиссёра, создавшего спектакль, и артистов, в нём занятых. Любимых они помнят поимённо. Театралы обращают внимание на художников-постановщиков. Но за каждым спектаклем — труд десятков людей, всегда остающихся для нас, зрителей, безымянными. Всё, что мы видим на сцене, — декорации и занавесы, ружьё, которое непременно выстрелит, цветы в петлице франтовского костюма, как и сам костюм, часы, посуду и прочее, — придумано и сделано в театральных мастерских неизвестными героями. Сегодня мы решили немного рассказать о них в беседе с театральным художником, заведующей мастерскими Красноярского драматического театра им. А.С. Пушкина Татьяной АКУЛОВОЙ.

— Не обидно всегда быть в тени, оставаться где-то в закулисье?

— Совсем нет. Если спектакль получается, то зритель не помнит, что было на сцене, ну, максимум — во что были одеты артисты. Как только зрители в антракте начинают умничать о возможностях и оригинальности сценографии, сложной бутафории или замечают «некие несовершенства», значит, спектакль их не захватил целиком, душа не отозвалась, и уму было достаточно времени для оценки мелочей.

— А в твоей жизни были спектакли, декорации которых особенно запомнились?

— Конечно! Их не один и не два. И удивительнее всего то, что они прошли через мои руки, а запомнились душе как живая, тревожащая, будоражащая наполненность. «Поминальная молитва», «Театр времён Нерона и Сенеки», «Великолепный рогоносец», «Похороните меня за плинтусом» — можно перечислять долго. Сейчас скажу ужасную вещь, спорную, с которой многие не согласятся, но для меня, художника по образованию и профессии, в спектакле первичен режиссёр. При этом без какого-либо внутреннего противоречия всю свою жизнь мы воплощаем на сцене миры именно художников.

— Мы — это кто?

— На сегодня — это 17 человек, работающие в пяти театральных цехах. Два из них — поделочный и декорационный располагаются пока на территории театра оперы и балета, но мы надеемся, что в ближайшее время для «Пушки» всё-таки построят запланированные корпуса, и весь технологический цикл ускорится. В поделочном цехе изготавливают жёсткие декорации — это модульные деревянные или металлические каркасы, которые обшиваются пластиком или фанерой, и они становятся основой для нанесения фактур или росписей, а также лестницы, мебель и крупный реквизит. Работают там три специалиста: заведующий цехом Михаил БАРАНОВ не так давно пришёл в театр и сейчас учится все умения и навыки согласовывать с языком театра. Андрей АСИНЬЯРОВ в недавнем прошлом артист балета, а ныне — наш столяр. А также совершенно уникальный профессионал в токарном деле с говорящей фамилией ТОКАРЕВ. Сергей Сергеевич более четверти века работает в нашем театре, и умения его выходят далеко за рамки специальности. Его кулибинские таланты позволили исторически точно воссоздать конный экипаж ХIХ века для спектакля «Игроки», подарить долгую творческую жизнь вагончику, бегающему по рельсам сначала в спектакле «Старший сын», а теперь в «Покровских воротах». На основе дрели он создал машину, которая возит человека далеко не комариного веса. И много-много всего уникального и точного.

Декорационный цех — дамское царство. Всё, что связано с цветовой партитурой спектакля, — это они. Завцехом Елену БЕКАРЕВУ более пятнадцати лет назад мы переманили из театра кукол, Любовь ЕФРЕМОВУ — из музыкального театра, Мария ЛАПА пришла из Дома культуры. Разные по темпераменту, умениям и предпочтениям в работе, они прекрасно дополняют друг друга и, что ещё важнее, сохраняют особый «пушкинский» дух. Четвёртый член экипажа — швея по пошиву мягких декораций Галина МИЛИШУНЕ. Огромная удача, что мы одновременно друг друга «намечтали»: Галя принесла с собой юношески-романтическую установку «в театре всё должно быть прекрасно», а мне очень важна деликатность и интеллигентность, с которой этот девиз воплощается в жизнь.

— В чём сложность этой работы, что ты мечтала найти такого специалиста?

— До недавнего времени эта работа была одной из самых низкооплачиваемых. Ни логики, ни справедливости в этом нет, потому что эта работа есть всегда, её много, и она тяжёлая очень. Это физически непросто, ведь готовый результат больше исполнителя и по весу, и по объёму. А ещё это пыльно и вредно. Бывает, ткань себя ведёт непредсказуемо, и заставить километры материала подчиниться заданному художником рисунку требует мастерства, опыта и желания экспериментировать.

Ещё один уникальный специалист Светлана ЗАРЕМБА — потрясающий художник и мастер по изготовлению головных уборов. Головы воронов в спектакле «Преступление и наказание» — это её работа. Очень точная стилистически и технологически, выполненная по фотографиям живых воронов, но при этом театрально выразительная. Светлана не просто работает с эскизами художника по костюмам, она способна найти деталь, которая дополнит или создаст целый образ, героя.

— Сложности в общении с художником по костюмам из-за этого не возникают?

— У нас сложности всегда и на каждом шагу. Театр — это творчество. То есть чёрт знает что. Нормальному человеку не понять, почему мы спорим с пеной у рта и на грани нервного срыва, какой должна быть подкладка у шляпы — блестящей или матовой.

— Зритель же не увидит из зала подкладку?

— Не увидит. Но мы-то знаем. На заднем плане должна стоять пепельница, полная определённых окурков и определённым образом туда вклеенных. Она стоит в 20 метрах от зрителя, никто её не видит. Но мы-то знаем! Это один из негласных законов театра, если хотите, классическая формула, гениально сформулированная художником-постановщиком Игорем КАПИТАНОВЫМ в процессе работы над спектаклем «Трамвай «Желание».

Далее — бутафорский цех. Здесь работают мастера иллюзий, потому что бутафория — это искусство обмана. Часто бывает, что вещи из-за размера или функционала невозможны на сцене, и тогда изготавливаются предметы, максимально похожие на настоящие.

— Что нужно, чтобы быть хорошим бутафором?

— Чтобы руки работали в абсолютном согласии с головой.

Обычному человеку позволительно иметь хорошую голову, а руки, простите, откуда придётся. Или наоборот. Для бутафора это невозможно: любую вещь можно изготовить десятком способов, и важно понять, какой из них оптимально подойдёт для конкретной постановки. Будь это часы, апельсин или кринолин. Яркий пример соединения ума и таланта — это художник-бутафор Дина КОРХОВА. Недавно мы переманили из театра оперы и балета молодого и опытного (так бывает) художника Николая НАЗАРОВА, а руководство в этом цехе на Татьяне ЯНГУРАЗОВОЙ, более 25 лет работающей в «Пушке».

— Не боишься, что однажды тебя побьют за переманивание кадров?

— Боюсь. Но для меня важно собрать профессиональную команду. На моей памяти у драмтеатра были разные периоды: подъёмы неизбежно чередовались со спадами. Ещё лет пять назад наши цеха, пожалуй, были в упадке. Неизбежно происходит процесс старения, это естественно, люди уходят, и очень важна преемственность поколений.

— Где готовят специалистов для театральных мастерских?

— Процентов восемьдесят специалистов поставляет Красноярское художественное училище имени Сурикова. Хотя это образование впрямую не соответствует нашим требованиям, но люди, которые не чувствуют в себе сил, желания или просто им немного не хватает удачи, чтобы ставить собственные спектакли как художники-постановщики, могут быть очень хорошими исполнителями. Это не обидно, это не второй сорт, это просто другая профессия, которой может научить только сам театр. А дальше уже человек разбирается, как ему дышится в театре, влюблён он в него или нет.

— Ты требуешь безусловной любви к театру?

— Требовать любви бессмысленно. Уважать место, где ты работаешь, обязательно, а без любви ты в театре просто не сможешь работать. Нормальные люди здесь не задерживаются, у человека должна быть доля безумия, лёгкая степень чудаковатости, которая позволит иногда работать больше, чем предписано трудовым кодексом, несмотря на обстоятельства личной жизни. И при этом быть счастливым от вовлечённости в процесс создания спектакля. Чем больше у нас работы, тем счастливее мы потом об этом вспоминаем.

— Как ты думаешь, где ещё возможно такое отношение к работе?

— В цирке. Хотя мы с цирковыми при этом очень разные. В театре нет такого риска для жизни. В цирке же, если ты ошибся, значит, свернул себе шею. Или кто-то из-за тебя пострадал. Я не знаю другой профессии, где бы человек рисковал собственной жизнью лишь для того, чтобы доставить удовольствие другому. Я понимаю, когда рискуют собой, защищая страну или спасая чьи-то жизни. В цирке же всё для того, чтобы ребёнок рассмеялся. Тот же клоун… Какой тут риск, казалось бы, но не так упал и — разбился. А они дают несколько представлений в день. И важно не потерять психологический контакт с залом, цирковая публика более открытая, но и более безжалостная.

Театрального зрителя можно подцепить на тонкую психологическую удочку и водить за собой два часа, в цирке же, если ты не наладил связь с публикой сразу, потом это практически невозможно сделать, и зрители уйдут холодными и разочарованными.

— Похоже, театр и цирк — две твои большие любви?

— Не совсем так. Цирк — это не мой мир. Но я уважаю и преклоняюсь перед людьми цирка. И из любви к ним я работаю для цирка. У меня вся жизнь так складывается: работаю в театре, но чуть заскучала, тут же появляются параллельно интересные предложения — строить рестораны, преподавать. Хлебом не корми, дай вывалиться из зоны комфорта.

— Ты и рестораны строила?

— Да, в 1990-х. В театре было полное безденежье, чем мы тогда только не занимались: рисовали плакаты, номера на автобусы, рамки для фотографий. И вот как-то зрительницы, посмотревшие спектакль «Кадриль», для которого я делала декорации, предложили мне оформить кафе. Это была «Кофейня на Дубровинского». Первый гонорар мне показался сумасшедше огромным. Потом заказов становилось всё больше, работало сарафанное радио: «Фон Барон», «Самогон», «Урарту», «Корчма», «Шкварок», несколько заведений в Хабаровске.

— Довольно известные названия. Почему твоя ресторанная история закончилась?

— По сравнению с театром это были большие деньги и опыт, которого в театре не получишь: у тебя нет права на ошибку, все слова и решения должны быть максимально точными. Но когда занимаешься бизнесом, постепенно превращаешься в машину по производству чего-то: креатива, денег, проектов. Это не для меня. Потом в моей жизни случился цирк-шапито «Акула»: заказали головные уборы для клоуна. Для меня в этом заказе необычным было всё — материалы, фактура, идеи, люди… Сотрудничаем уже несколько лет. А если бы не отказалась от работы с ресторанами, цирка бы не было. Всё всегда происходит так, как должно.

— В театре можно заскучать?

— Легко. Я сейчас скучаю в театре. По празднику, по эмоциональному подъёму, которого давно не было внутри цехов, и который создаётся совместной работой единомышленников. Единственный человек, насколько я помню, умевший организовать всех в едином порыве вокруг себя, был режиссёр Владимир ГУРФИНКЕЛЬ, поставивший в нашем театре спектакли «Прекрасное воскресенье для пикника», «Пётр и Алексей», «Поминальная молитва». Его хватало на всех: и на артистов, и на художников, и на цеха. Каждый чувствовал, что режиссёр заинтересован именно в его работе, все пахали и ждали премьеру как главный праздник.

Как-то по дороге на работу вижу, как вальяжный Владимир Львович, одетый в ослепительно белый льняной костюм-тройку, бросается к куче обгоревших балок, вытаскивает одну из них, кладёт себе на плечо и куда-то несёт. Я его окликаю, а он отвечает: «Акулова! Я тебе это несу, вот — та фактура, которую мы будем делать на спектакль, сымитируй мне это!». Он тогда ставил «Пётр и Алексей», и по замыслу вся авансцена была выложена фактурой обугленного дерева. Стоит передо мной режиссёр: грязный, весь в саже, счастливый. Как я могу не придумать для него фактуру? Конечно, придумали и сделали.

С другой стороны, сегодня изменился и сам театр. Странным образом вновь построенные стены реконструированной «Пушки» привлекли много нового народа, более прагматичного, и театр сейчас не так резок в выбраковке кадров. Раньше нужно было максимум два месяца, чтобы театр отторг человека нетеатрального, сегодня уже не так.

— Это плохо?

— Это часть преобразования театра, и процесс пока не закончен, мне интересно за ним наблюдать, а насколько это хорошо или плохо, будет понятно позже. Но по-прежнему для всех, служащих в театре, важно уметь работать на стыке профессий, сотрудничать, корректно взаимодействовать с другими цехами.

— Межцеховые конфликты случаются?

— Регулярно. У нас в одном цехе революция заканчивается, а в другом тут же вспыхивает. Но это нормально, здесь люди творческие, эмоциональные.

Самый большой театральный цех — пошивочный. Трое портных занимаются пошивкой мужских костюмов, трое — женских. В октябре прошлого года умерла завцехом Галина Николаевна ГРИЦЕНКО, более сорока лет проработавшая в театре. И сейчас новая завцехом Наталья КОВАЛЁВА и закройщица Наталья МИЩИК, служащие в нашем театре уже 25 лет, делают первые шаги в непривычном для себя качестве. Впрочем, остальным тоже нелегко.

— А сколько в драмтеатре служишь ты?

— 33-й год.

— Театр — мечта с детства?

— Нет, всему виной то, что я не знаю ни одного правила правописания. Поступала за компанию с подругой в наше суриковское училище, сдала все спецпредметы, написала диктант, а на экзамене по русскому языку вытянула билет по теории, которую не помнила. Ушла с экзамена, решив ещё раз попытаться в следующем году. А пока отправилась набраться хоть какой-то практики в любом театре. Драмтеатр стал третьим по счёту в моём списке, меня приняли бутафором, и уже на второй неделе работы я поняла, что театр — это моё. Я училась в замечательной школе, но мне там было скучно. Потом поступила в художественное училище. А действительно научил меня чему-то только театр.

— Чему?

— Кроме практических навыков очень важной вещи: много и тяжело работать, не ожидая признания или благодарности. Я могу месяц работать над какой-то деталью, которая в спектакле лишь мелькнёт на третьем плане. Или от неё вовсе откажутся. И не потому, что она сделана дурно, это же театр — творчество, в процессе репетиций всё постоянно меняется. Лучшей наградой было, когда на пару сделанных мною дуэльных пистолетов артист Геннадий РАБИНОВИЧ в спектакле «Императорский театр» положил реплику — он подносил коробку от занавеса к краю сцены и говорил, показывая зрителям: «Какая работа!»

Зато благодаря школе и училищу я точно знала, как не надо учить детей, и это пригодилось уже в преподавательской деятельности, когда меня пригласили работать в родное суриковское училище.

Через десять лет работы главный художник театра Александр БАЖЕНОВ предложил мне стать макетчиком — воплощать в макетах замыслы художника-постановщика. Это была чрезвычайно интересная работа, которая очень подходила мне по характеру.

— Не хотелось самой ставить спектакли в качестве художника?

— У меня был и такой опыт, я поставила 5-6 спектаклей. Но то ли не повезло, то ли желание было не таким большим… Не захватило. Меня никогда не привлекали идеи мирового господства, а миры на сцене я и сейчас создаю, иногда такие, на какие художник-постановщик даже не рассчитывал.

До сих пор самое увлекательное занятие для меня — сидя в уголочке, делать какую-то замысловатую прекрасную штуку, это своего рода медитация.

Но жизненные обстоятельства всё время заставляют вываливаться из зоны комфорта и заниматься чем-то, что менее приятно. В один ужасный вечер злой Баженов пинком открыл дверь в мой кабинет и назначил меня заведующей декорационным цехом. Накануне уволив всех, кто там работал. Тогда я около месяца не выходила из театра: искать декораторов было некогда, а в театре как раз приняли в работу спектакль «Бременские музыканты». Потом постепенно, конечно, всё пришло в норму, в цех набрали людей.

— А как ты стала завмастерскими?

— Ох, эта работа мне никогда не нравилась, но так было нужно театру. Я могу и умею это делать, правда, без душевного кайфа. Процесс работы руками для меня гораздо приятнее, чем координация работы цехов, разбор конфликтов и прочее. Но поскольку мне некомфортно, наверное, сейчас именно это и нужно. В любом случае я по-прежнему работаю в любимом театре.

— Почему ты все эти годы верна драмтеатру?

— Я его люблю. Задушить иногда хотелось, развестись — нет. В других театрах мне неуютно, как кошке: она же не везде спать ляжет. А здесь я с первого дня — дома.

— Как всё, что придумал художник-постановщик, попадает в виде заданий в цеха?

— Сначала собирается этакое новгородское вече: художник представляет макет спектакля заведующим всех цехов, каждый из них должен высказать своё мнение, желательно перед этим ознакомившись с текстом пьесы. Ведь от контекста часто зависит, какого рода вещи им предстоит создавать. Например, сможет ли трёхметровая юбка пройти в такой дверной проём? Как долго можно будет использовать придуманную декорацию? Ищем компромисс, иногда после обсуждения художник что-то меняет. Сейчас ломаем голову над проектом нового спектакля, премьера которого будет 5 мая — «Три дня в деревне». Обсуждаем, из чего сделать двухметровые колосья пшеницы, придуманные художником-постановщиком Александром МОХОВЫМ.

— Какой спектакль из действующего репертуара был самый сложный в производстве?

— Для нас очень сложным было решиться на изготовление стен для зеркального павильона в «Преступлении и наказании» в технике натяжных потолков. Декорация ведь каждый раз собирается и разбирается, поэтому очень много сомнений и споров было по поводу эксплуатации. Но решились, и эффект меня поразил.

Сибирский форум

Александра Казанцева

Назад к списку статей

О театре

История
Люди театра
Фотогалерея
Документы
Вакансии
Клуб друзей Театра им. А.С. Пушкина
Дополнительные услуги
Правила посещения театра

Репертуар

Большая сцена
Камерная сцена
Премьеры
Для детей

Афиша

Площадки

Как купить

Где купить билет
Бронирование
Покупка online
Договор оферты
Безопасность платежей

Артисты

Новости

Пресса

Контакты

Учредители и партнеры

Попечительский совет

© Красноярский драматический театр имени А. С. Пушкина, 2003-2018 г.